Куртц Кэтрин - Сын епископа

Скачать:

Шрифт:
Размер шрифта:
<<123456789101112131415161718192021>>

Кэтрин Куртц

«Сын епископа»

Пролог

И облекся в ризу мщения, как в одежду, и покрыл себя ревностью, как плащом.[1]

Эдмунд Лорис, некогда архиепископ Валоретский и примас всего Гвиннеда, взглянул на море сквозь запятнанные солью стекла окна своей башни-тюрьмы и не удержался от кривой улыбки. Редкостное выражение снисходительности к себе ничем и никак не умерило ярость ветра, воющего за плохо пригнанными стеклами, но письмо, спрятанное в требнике под рукой узника, давало ему особое, мрачное удовлетворение. Предложение было королевским, даже если учесть, какое высокое положение он занимал до своего падения.

Осторожно выдыхая давно копившуюся горечь, Лорис наклонил голову и передвинул книгу, чтобы взять ее в обе руки, опасаясь, как бы это движение не позволило тюремщикам, которые могли подглядывать за ним в любое время, заподозрить, что книга ему явно слишком дорога.

Вот уже два года, как его держали в заточении. Вот уже два года, как его мир ограничивался стенами этой монашеской кельи и весьма условным участием в жизни остального аббатства, когда это дозволялось: ежедневным присутствием на мессе и вечерне, всегда в обществе двух молчаливых и чересчур бдительных монахов, а также посещением исповедника — редко одного и того же два раза подряд, и уж всяко, нового каждые два месяца. Если бы не один из послушников, который приносил ему еду и был преизрядным пройдохой, что Лорис обнаружил довольно скоро, у бывшего архиепископа не оказалось никакой связи с внешним миром.

Окружающий мир! Как он жаждал туда вернуться! Два года, проведенные в аббатстве Святого Айвига, были всего лишь продолжением тех гонений, которые начались ровно за год до того, по смерти короля Бриона. В точно такой же прохладный ноябрьский день, как нынешний, Брион Халдейн встретил свой жребий — его вырвала из жизни порожденная адом магия одной из деринийских волшебниц, но его сыну и преемнику, четырнадцатилетнему Келсону, досталось неожиданное наследство: запретные силы. И юный Келсон без колебания вцепился в это нечестивое достояние и воспользовался им, дабы перевернуть вверх тормашками все, что было для Лориса свято, не говоря уже о том, что церковь всегда осуждала применение магии в каком бы то ни было виде. И все это совершалось под прикрытием его «Божественного Права» властвовать и его священного долга защищать свой народ — хотя, как король может оправдать свои сношения с силами зла, и как при этом осуществляется защита, было выше понимания Лориса. К концу ближайшего лета с помощью деринийских еретиков Моргана и Мак-Лайна, Келсону даже удалось настроить против Лориса большую часть его собратьев-епископов. Лишь недужный Корриган остался верен ему, и его чистое сердце отказало, прежде чем его успели подвергнуть унижению, которое впоследствии выпало на долю Лориса. Мятежные епископы искренно верили, что проявили большую доброту, дозволив Лорису присутствовать на так называемом суде, где он был лишен своего сана и осужден на пожизненное суровое покаяние.

Все еще скорбя, но воодушевленный хрупкой надеждой, что все удастся поставить с головы на ноги, бывший архиепископ легонько постучал корешком книги по губам и подумал о тайне, которую она теперь хранила — и все же новая весточка от людей, бывших его сторонниками, вызвала тревогу по поводу того, что творит новый король. Ветер, стонавший у шиферных кровель башен, опоясывавших аббатство с моря, пел о свободе открытых морей, откуда он прилетел, он принес привкус соли и крики чаек, паривших кругами, и приближавшихся к аббатству во всякий час, кроме самой глубокой ночи — и впервые за все время заточения Лорис позволил себе надеяться, что он тоже скоро, быть может, окажется на свободе. Многие и многие месяцы он боялся, что никогда больше не вкусит свободы, разве что — со смертью. О, не настолько он был глупцом, чтобы не подумать, что придется платить — но сейчас он вправе обещать все, что угодно. Действуя осторожно и ловко, он сможет играть то против одних, то против других в свою пользу, и, возможно, станет даже куда могущественней, чем был до своего падения. И тогда он сделается орудием Божьего воздаяния и раз и навсегда изгонит из страны проклятых Дерини.

А деринийская зараза была в самой крови короля, и, возможно, во всем роду Халдейна, не только в одном Келсоне. В самом начале Лорис считал запретные чары Келсона исключительно наследием его матери-Дерини, несчастной женщины, терзаемой угрызениями совести, которая и поныне жила в строгом затворничестве в другом отдаленном аббатстве, молясь за душу своего сына-Дерини, равно как и за свою, и посвятив жизнь искуплению зла, которое несла в себе. Она покаялась в своем грехе перед всеми в тот торжественный день коронации Келсона, готовая отдать жизнь, а то и душу, чтобы охранить юношу от чародейки, виновной в смерти его отца.

Но королева Джехана, какова бы ни была ее воля, не могла вершить за Келсона его бой; и, в конечном счете, юному королю пришлось встретить вызов, рассчитывая на собственные силы, неисчерпаемые силы, как выяснилось, вполне под стать вызову, но страшащие своей истинной природой. Признавая, что деринийская кровь матери могла здесь кое-что прибавить, Келсон во всеуслышание провозгласил священное право короля источником своих вновь обретенных способностей. Лорис страшился и другого, даже тогда, ибо помнил все, что рассказывали об отце мальчика.

В сущности, чем больше Лорис думал об этом — а у него было предостаточно времени, чтобы думать последние два года — тем больше приходил к убеждению, что Бриона и, соответственно, его предков, доселе не вызывавших подозрений, следовало винить в происходящем с Келсоном не меньше, чем Джехану. О том, насколько давно в этот род проникла зараза, можно было лишь догадываться. Разумеется, и Брион, и его отец, и предшественники время от времени привечали Дерини у себя при дворе. Ненавистные Морган и Мак-Лайн были всего-навсего самыми последними и самыми крикливыми из многих им подобных — а второй, между прочим, священник — лицемер до мозга костей; им обоим Лорис желал самой скверной участи, ибо эти двое во многом отвечали за нынешнее положение.

А касательно Бриона, кто мог отрицать, что король однажды схватился один на один со злокозненным Дерини и убил его? Лорис, тогда всего-навсего приходской священник с большими надеждами на продвижение, узнал о случившемся лишь через вторые и третьи руки, но даже при первых всплесках народного ликования по случаю победы короля у епископа вызвало холодок настойчивое предположение, что противник Бриона, отец женщины, виновной, в конечном счете, в его смерти, пал не только от меча Бриона, но и от загадочной мощи, которой владел сам король. Месяц спустя в тавернах смятенные очевидцы, которым развязывал языки эль, с опаской шептали о магии, которой воздействовал на короля Морган накануне судьбоносной схватки — и, благодаря ей, вырвались на свободу грозные силы, которые, как утверждал Брион, были благими, унаследованными им от отца-государя; но даже это допущение бросало на короля мрачную тень, насколько это касалось Лориса. Этот честный, пусть несколько суровый по своим верованиям человек, не был настолько наивен, чтобы согласиться, будто чистота помыслов и священное рвение — или Божественная милость к помазанному королю — послужили к спасению Бриона, хотя он держал свои предчувствия при себе, пока был жив Брион.

Теперь Лорис точно знал, что лишь такая мощь, какой обладал самый Враг, могла принести Бриону победу над таким противником, столь его превосходившим. И если эта мощь была дарована или даже просто высвобождена одним из проклятых Дерини, источник ее был очевиден: недоброе наследие из тьмы долгих лет союза с нечестивым племенем. Двойной опасный дар — от Бриона и Джеханы — падал двойным проклятием на их отпрыска. Для Келсона не оставалось надежды на избавление, и его надлежало уничтожить.

В силу тех же доводов не должно было щадить и Нигеля, брата Бриона, с его птенчиками — ибо, хотя в их жилах не текла кровь Джеханы, они, как и Келсон, происходили из рода Халдейнов, от королей, которые поколение за поколением несли в себе деринийское проклятие со времен Реставрации.

Страну надлежит избавить от этого зла, очистить от темной деринийской заразы — следовало возвести на престол Гвиннеда новую королевскую династию — а кто лучше подходил и кто имел больше законных прав, нежели древний королевский род Меары, человеческий до мозга костей, один из сторонников которого ныне предлагал помощь законному примасу Гвиннеда, если только этот примас поддержит их в борьбе за независимость.

Ощутив дрожь, Лорис опустил свой требник на грудь под домотканую шерстяную рясу и укутал плечи прохудившимся плащом — он, который нашивал тонкое полотно и шелк и меха, прежде чем лишился должности! Два года простой и скудной жизни у Безмолвных Братьев убавили на пядь и без того тонкую талию и обточили до еще большей резкости соколиные черты, но голод, который ныне терзал епископа, был отнюдь не плотским. Как только он положил ладонь плашмя на оконное стекло, на глаза ему попался аметист его перстня — единственное, что осталось от его прежнего титула — и он с блаженством вспомнил слова из письма, лежавшего у самого сердца:

«Меара не станет больше склоняться перед деринийским королем, — гласило послание, вторя его собственному решению. — Если вы одобряете этот замысел, просите, чтобы вам отпустил грехи монах по имени Джеробоам, который явится в течение недели проповедовать, и руководствуйтесь его советами. Пока Лаас…»

Лаас. Одно это название вызывало в мыслях образы древней славы. То была столица независимой Меары за сто лет до того, как первые Халдейны явились в Гвиннед. Из Лааса суверенные властители Меары правили своими землями столь же горделиво, сколь и любой Халдейн, и земли их были ничуть не хуже. Но у Джолиона, последнего меарского государя, были только дочери к тому времени, когда он лежал на смертном одре сто лет назад, и старшей, Ройзиан, исполнилось всего двенадцать. Не желая, чтобы его земли достались жадным опекунам, регентам и проходимцам-женихам, Джолион завещал свою корону и руку Ройзиан самому сильному человеку, которого смог найти — Малкольму Халдейну, недавно возведенному на гвиннедский престол, своему былому противнику, снискавшему немалое уважение. Но последнее деяние Джолиона не нашло горячего отклика в сердцах сынов Меары; властитель плохо изучил свою знать. Прежде чем Малкольм успел взойти на брачное ложе со своей нареченной, мятежные меарские рыцари похитили обеих сестер и провозгласили младшую из них, близнеца Ройзиан, суверенной правительницей Меары. Малкольм подавил последовавший бунт менее чем за месяц, захватил и повесил нескольких из главарей, но так и не напал на след похищенных принцесс, хотя позднее не раз и не два сталкивался с их наследниками. Он перенес столицу Меары из Лааса в расположенный ближе к центру Ратаркин на следующее же лето — одновременно чтобы облегчить управление и уменьшить значимость Лааса, символа прежней меарской самостоятельности; но древний город с тех пор то и дело становился ядром смут, которые затевали младшие ветви старинного королевского дома, с каждым новым поколением беспокойство вспыхивало и столь же быстро угасало после того, как войска Халдейнов проносились по княжеству, подавляя мятеж в зародыше, и после казни очередного претендента. Малкольм и его сын Донал с величайшим тщанием занимались периодическим «наведением порядка в Меаре», как называл это Донал, но король Брион только один раз предпринял подобный поход за время своего правления — вскоре после того, как у него родился сын. Подобное предприятие, сколь угодно необходимое, вызывало у него такое отвращение, что он избегал даже помышлять о повторении карательного похода поколение спустя.

Похоже теперь мягкость Бриона могла стоить престола его сыну. У нынешнего меарского претендента не было причин любить короля Келсона — то была женщина, потерявшая мужа и ребенка, когда Халдейны в последний раз направили свои силы в Меару. По Меаре даже гуляли слухи, будто Брион бесстрастно наблюдал, как царственного младенца предали мечу, — ложь, распространявшаяся меарскими бунтовщиками, хотя правдой было то, что дитя погибло. Вскоре после того самозваная княгиня Кэйтрин Меарская, потомок двойняшки славной королевы Ройзиан, взяла себе в мужья и спутники честолюбивого младшего брата одного из гвиннедских вассалов и скрылась в горах, дабы порождать мятежи и новых претендентов — пока смерть Бриона не побудила их покинуть убежище. И как раз один из посланцев Кэйтрин был человеком, который связался с Лорисом.

Вздыхая, Лорис подошел к окну своей тюрьмы, глядя, как пелена осеннего шквала подбирается к берегу с северо-запада, отлично понимая, что многие сочтут то, что он намеревается совершить, изменой. Он так не думал. Это было действенным средством. Если он чему-то научился за более чем полвека служения истинной вере — так это тому, что целостность Святой Матери Церкви зависит от мирских дел не меньше, чем от духовных.

Более высокая присяга, нежели та, что связывала его с любым мирским правителем, определяла его будущие действия, ибо как епископ и как духовный пастырь он обязан был, прежде всего, искоренить зло и развращенность. А источник развращенности, таился в дьявольском племени, именуемом Дерини.

Всех Дерини надлежало извести, вплоть до самых последних. Прошло время, когда можно было миндальничать, пытаясь спасти их души. Хотя Лориса ужасала одна мысль о том, чтобы поднять руку на помазанного короля — Келсона, которого короновал он сам, мысль о том, чтобы на престоле восседал слуга тьмы, вызывала куда большее отвращение.

Мальчик затеял дерзкую игру. Но, в конце концов, королевской крови дано будет очиститься. Ради спасения каждой души в Гвиннеде, деринийская ересь должна быть вытравлена — и Эдмунд Лорис прибегнет к любым средствам, которые будут содействовать его цели.

Глава I

Поставил его господином над домом своим и правителем надо всем владением своим, чтобы он наставлял вельмож его по своей душе, и старейшин его учил мудрости.[2]

Епископ Меары был мертв. В более спокойные времена это событие вызвало бы лишь самое отвлеченное любопытство у герцога Аларика Моргана, ибо Корвин, его герцогство, располагалось на другом краю Гвиннеда, вне пределов досягаемости любого меарского прелата. Существовали епископы, кончина которых обернулась бы для Моргана личной потерей, но Карстен Меарский к их числу не относился.

Не то чтобы Морган считал Карстена своим врагом. Напротив, несмотря даже на то, что старый епископ принадлежал к совершенно иному поколению и был взращен в эпоху, когда страх перед магией доводил до бешенства нетерпимых людей, весьма превосходивших могуществом деринийского герцога Корвина, Карстен никогда не поддавался соблазну скатиться до открытой войны, как некоторые другие. Когда по восшествии на гвиннедский престол несовершеннолетнего Келсона Халдейна стало ясно — и чем дальше, тем делалось яснее — что юный король унаследовал от кого-то магические способности, которые Церковь вот уже много лет осуждала как ересь, а Келсон намеревался использовать свою мощь для защиты королевства — Карстен мирно удалился в свои епископские владения в Меаре, не желая выбирать между своим фанатиком-архиепископом, гонителем Дерини, и своими более умеренными собратьями, которые поддержали короля, несмотря на все сомнения, которые вызывала его деринийская душа. В конечном счете, взяли верх сторонники короля, и низложенный архиепископ Лорис томится и поныне за надежными стенами Аббатства Святого Айвига на высоких морских скалах к северу от Кэрбери. Сам Морган счел приговор слишком мягким по сравнению с тем, какой вред принес Лорис отношениям Дерини и людей своими кознями, но таково было предложение мудрого Брадена Грекотского, сменившего Лориса, и его пылко поддержало большинство епископов Гвиннеда.

Никакого подобного большинства не обнаружилось на собрании, за которым теперь наблюдал Морган, созванном в Кулди с тем, чтобы избрать преемника старому Карстену.

Когда неожиданно опустел Престол Меары, это всколыхнуло старые-престарые споры о том, кому его занять. Поборники меарской независимости призывали избрать прелата, рожденного в Меаре, с тех пор, как Морган что-либо помнил, и эти призывы тщетно гремели при, по меньшей мере, трех королях из рода Халдейнов. То был первый случай, когда юному Келсону пришлось столкнуться с непрекращающимся спором, но учитывая, что король менее двух недель назад отпраздновал свое семнадцатилетие, похоже, далеко не последний. Он и теперь обращался к епископам, собравшимся в палате, оговаривая обстоятельства, которые им бы следовало учесть, решая дело в пользу кого-либо из множества кандидатов.

<<123456789101112131415161718192021>>